Макс Нордау

О СОВРЕМЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ ЕВРЕЕВ

Речь, произнесенная на первом конгрессе сионистов в Базеле


Специальные докладчики представят вам более обстоятельно положение наших братьев в различных странах. Некоторые из их докладов находились у меня под руками, других не было. Но все таки я составил себе некоторое понятие и о тех странах, о которых сотрудники мои ничего не могли мне сообщить, отчасти по собственным воззрениям, отчасти по другим источникам и, мне кажется, я могу без вторичной оценки фактов приступить к обрисовке картины всеобщего положения евреев в исходе 19 столетия.

Картина эта почти во всех своих деталях однообразна. Повсюду, где евреи в более или менее значительных массах водворяются среди других народов, во всей силе господствуют специфическая еврейские бедствия – не те обычные страдания, составляющие, вероятно, неизбежный удел человеческого рода, а другие исключительные страдания преследующие евреев не как людей, а только как евреев, и от которых они могли бы легко избавиться, если бы не были евреями.

Страдания эти носят двоякий характер: материальный и нравственный. В западной Европе евреи находятся в сравнительно лучших условиях, но и там в последнее время замечается стремление ограничить их в праве и ставить им всевозможные преграды.

О Румынии с ее 1/4 миллионным еврейским населением мы знаем, что наши братья и там совершенно бесправны. Им позволено проживать только в городах; на каждом шагу грозит им произвол высших и низших властей, а нередко и кровавая расправа и насилие со стороны грубой черни. Экономическое положение их самое ужасное: ваш румынский докладчик насчитывает более половины всех румынских евреев, лишенных всяких средств к существованию.

Ужасно положение галицийских евреев, о котором сообщает нам доклад доктора Зальца. Из 772.000 тамошних евреев, 70% – буквально нищие по профессии, питающиеся милостыней в большинстве случаев очень скудно им подаваемою. Об остальных подробностях доклада я теперь не упомяну, чтобы не заставить вас дважды испытать чувство ужаса, которое, несомненно, вызовет в вас этот доклад.

Весьма характерно для условие западной Австрии с ее 400.000 еврейским населением указание доктора Минца, что в Вене из 25.000 еврейских семейств, 15.000, вследствие крайней бедности, совершенно исключены из числа платящих налог на содержание культа, а из остальных 10.000, 90% обложены минимальным налогом. Однако и из последней категории 3/4 оказываются, неисправными плательщиками. Австрийское законодательство не признает различия между евреями и христианами, как в России и Румынии, но закон, в большинстве случаев остается мертвой буквой, и обычай снова воздвигает преграды там, где они давно уже уничтожены законом. Общественное презрение затрудняет еврею добывание насущного пропитания и в ближайшем будущем сделает его совершенно невозможным.

Из Болгарии раздаются те же жалобы: с одной стороны лицемерный закон, признающий свободу вероисповеданий, с другой – власти, нарушающие этот закон, глубокая ненависть к еврею во всех слоях общества и нужда, беспросветная нужда, без надежды на лучшее будущее при все увеличивающейся численности евреев.....

В Венгрии евреи не жалуются. Они пользуются всеми правами, и в общем, их экономический быт улучшается, Разумеется, это счастливое положение еще недостаточно продолжительно, чтоб дать возможность большинству евреев выбиться из глубокой нищеты, и в общем, они не достигли еще и первых ступеней благополучия. Что же касается знатоков тамошних общественных условий, то многие из них уверяют, что и там ненависть к евреям коварно притаилась под покровом терпимости для того, чтобы при первом же удобном, случай разразиться над ними истребительным пламенем.

Я обойду молчанием 150.000 Марокканских евреев, а так же евреев Персии, число которых мне в точности неизвестно. Эти несчастные переносят гнет безропотно, с тупою покорностью, возбуждая наше внимание лишь в тех случаях, когда разнузданная чернь врывается в их гетто и беспрепятственно предается грабежу, насилию и убийствам.

Приведенные мною страны определяют судьбу более 7 миллионов еврейской массы. Все они, исключая Венгрии, всевозможными официальными и неофициальными ограничениями ставят евреев в положение пролетариев и профессиональных нищих и в то же время парализуют в них надежду путем отдельных или общих усилий когда-либо подняться над уровнем своего неприглядного экономического положения.

Некоторые, так называемые «практические» люди, противники «бесплодных» мечтаний, задающиеся более близкими, осуществимыми задачами, придерживаются того взгляда, что с уничтожением ограничительных мер, прекратится и бедственное положение евреев в восточной Европе. Пример Галиции представляет нам точную оценку такого взгляда. И не одна Галиция. Целебные свойства законодательной эмансипации уже испытаны во всех широко-культурных государствах. Посмотрим, чему научил нас опыт. Западно-европейский еврей полноправный гражданин. Ему предоставлена полная свобода передвижения и развития наравне с его христианскими соотечественниками. Экономические последствия такой свободы несомненно были самые отрадные. Отличительные качества евреев: трудолюбие, настойчивость, здравый смысл и бережливость содействовали быстрому уменьшению еврейского пролетариата, который в некоторых странах исчез бы совершенно, если бы его не заполняли все новые и новые кадры пролетариата с востока. Эмансипированные евреи запада относительно быстро достигли значительного благосостояния. Во всяком случае, борьба за существование, не принимала у них таких ужасающих форм, как в Румынии и Галиции. Однако и среди них все сильнее и сильнее дает себя чувствовать гнет нравственный. Еврей Запада сыт; но не единым хлебом жив человек... Народная ненависть, пожалуй, не грозить уже его личной неприкосновенности, но не одни телесные раны заставляют нас ежиться от нестерпимой боли... Западный еврей понял эмансипацию как действительное освобождение и поспешил сделать из нее конечный вывод. Но народы дают ему чувствовать, что логика его была наивна. Закон великодушно провозглашает теорию равноправия, а правительство и общество на деле превращают ее в насмешку, вроде пожалования Санчо-Пансо блестящего поста вице-короля острова Баратарии.

Еврей в наивности своей говорить: «я человек, и ничто человеческое мне не чуждо». А ему говорят: «Постой, не обольщайся плодами своего воображения, тебе незнакомы истинные понятия о чести, о долге, о нравственности, ты чужд идеализму, любви к отечеству, – и мы по необходимости отстраняем тебя от всякой деятельности, заранее предполагающей существование этих качеств».

Насколько справедливы эти доводы на деле, еще не удалось доказать. В большинстве случаев они основаны на каком-нибудь единичном примере негодяя-еврея, вопреки здравому смыслу торжественно выставляемого на показ, как воплощение нравственного облика всего еврейства! Но такое явление имеет глубокое психологическое основание. В глубине человеческой души свили себе гнездо разнообразные предрассудки, для оправдания которых наш разум приискивает более или менее целесообразные основания.
Народная мудрость давно, уже оценила этот психологический закон и в своей неизменной любви к ясности и наглядности нашла для него самое меткое и образное выражение: «когда хотят утопить собаку, – гласить поговорка, – то стараются уверить всех, что она бешеная». Еврею приписывают всевозможные пороки, потому что хочется во что бы то ни стало доказать себе самому, что имеешь право его ненавидеть. Но главная суть в том, что его ненавидят.

Я вынужден сделать грустное замечание, что народы, эмансипировавшие евреев, ошиблись насчет руководивших им чувств. Для того чтобы оказаться действительной благотворной, эта эмансипация должна была войти в плоть и кровь прежде, чем нашла себе выражение в законе. Но случилось как раз наоборот. История еврейской эмансипации – одна из достопримечательнейших глав в истории европейской мысли. Еврейская эмансипация не была следствием раскаяния или порывом горячего сердца искупить свои грехи за причиненные евреям тысячелетние муки, – нет, она неизбежный вывод прямолинейного и сухого французского рационализма 18-го столетия. Руководствуясь чистой логикой, без всякого отношения к живому чувству, этот рационализм выводил свои основные положения из математических аксиом, и создания чистого разума стремился воплотить, в мир действительных фактов. «Пускай лучше погибнут колоши, чем будет нарушено хоть одно положение» – гласить известное восклицание, характеризующее отношение рационалистического метода в политике. Эмансипация евреев представляет другое, так сказать, автоматическое применение рационалистического метода. Философия Руссо и энциклопедистов привела к провозглашению человеческих правь, а отсюда беспощадная логика носителей великой революции непосредственно вывела и еврейскую эмансипацию. Они построили совершенно правильный силлогизмы «человек наделен от природы известными правами; евреи – люди; следовательно и евреям природа даровала человеческие права». Таким образом во Франции провозглашена была эмансипация евреев не из братской любви к ним, а единственно потому, что этого требовала логика. Мало того, народное чувство этим обстоятельством глубоко возмущалось, но философия революции повелевала, ставить принцип выше всякого чувства, и принцип восторжествовал. Не рискуя навлечь на себя упрек в неблагодарности, я позволю себе выразиться, что люди великой революции эмансипировали нас из рабского преклонения перед принципом.
И в свою очередь, другие образованные народы последовали примеру французов опять-таки не из братского чувства к евреям, но из какой то нравственной потребности усвоить себе все, что составляет достояние французской революции.

Подобно тому, как Франция времен революции дала миру метрическую систему мер и веса, таким же образом создала она и род духовного мерила, которое прочие страны, то противодействуя, то добровольно, принимали как нормальное мерило своего нравственного уровня. Страна, претендовавшая на известную степень духовного развития, должна была иметь соответственные учреждения, так или иначе являвшиеся продуктом французской революции, как напр.: народное представительство свободу печати, суд присяжных и т. п. Эмансипация евреев была, таким образом также одним из неотъемлемых принадлежностей государственного быта, в род неизбежного пианино, украшающего салоны даже в том случае, когда ни один из членов семьи не умеет играть. Таким образом были эмансипированы евреи в Западной Европе не из каких-нибудь внутренних побуждений, но в подражание политической моде, – не потому, что народы решили протянуть евреям братскую руку, а петому, что руководящие умы признали известный нравственный идеал, требовавший, чтобы в своде законов красовалась статья и об еврейской эмансипации. Только в отношении Англии эти соображения не применимы. Прогресс английского народа не обусловливается давлением извне, а вытекает из потребностей народного духа. В Англии эмансипация не мертвая буква, а действительный факт: она проникла в народное сознание гораздо раньше, чем сделалась достоянием законодательства.

Только из уважения к традиции в Англии еще не решались формально отменить законодательные ограничения нонконформистов, когда уже целое поколение англичан в общественной жизни не делало никакого различия между христианами и евреями. Разумеется, великий народ с интенсивной духовной жизнью не может остаться в стороне от какого-либо духовного течения, как положительного, так и отрицательного характера, и таким образом, мы и в Англии сталкиваемся с единичными примерами антисемитизма. Но там он только подражание континентальной моде, выставляемое на показ простодушными глупцами, как последняя заграничная новинка. В общем же вы найдете доклад г. де-Гааза об английских евреях, столь богатый фактами и цифровыми данными, утешительнейшим из всех, которые будут вам прочтены.

Эмансипация коренным образом изменила характер еврея, сделав из него совершенно новое существо. Бесправный еврей до эмансипации был чужой среди других народов, но он и не думал восставать против такого положения вещей. Он чувствовал себя членом исключительного племени, ничего общего с прочими туземцами не имеющим. Он не любил предписанной законом желтой заплаты на своем плаще, так как она была для толпы как бы призывом к насилиям, освященным свыше; но предоставленный самому себе, он обнаруживал свою индивидуальность гораздо резче, чем это могло сделать желтое пятно. Повсюду, где власти не замыкали его в гетто, там он сам для себя устраивал гетто: – жить он желал только со своими, с христианами же он вступал только в торговые сношения. Теперь «гетто» стало синонимом всего постыдного и унизительного. Однако историк и бытописатель должны признать, что каковы бы ни были действительные намерения народов, гетто в глазах евреев было не тюрьмою, а единственным убежищем и приютом. И вполне справедливы те, которые говорят, что только гетто дало евреям возможность устоять против ужасных средневековых гонений. В стенах гетто еврей жил своим особым миром оно было для него надежным пристанищем, – чем-то вроде духовного и нравственного отечества; Здесь были товарищи и общественное мнение, признание и сочувствие которых приятно щекотало самолюбие, а неуважение служило заслуженным наказанием ничтожества. Здесь ценились по заслугам специфические еврейские качества, особенным развитием которых можно было вызвать всеобщее удивление, – это лучшее оружие для поощрения и соревнования. И что за дело, что вне гетто презиралось все то, что ценилось в его стенах? Ведь мнением вне гетто стоящих дорожили очень мало, так как это было мнение невежественных врагов. Все старались нравиться только своим находя в этом единственный смысл жизни. Таким образом в нравственном отношении евреи гетто жили полною жизнью. Их внешнее положение было непрочно, часто подвергалось большим опасностям, но зато в своей внутренней жизни они достигли всестороннего развития своих духовных особенностей, являя собою образец цельности и, законченности, этих ценных элементов нормального общественного существования.

Они инстинктивно понимали все значение гетто для своей внутренней жизни, и все усилия их были направлены к тому, чтобы оградить себя от соседей незримою стеною обособления, еще более плотною и неприступною, чем каменные стены, которые отделяли их от остального мира. И обычаи, и привычки евреев бессознательно стремились только к одному, чтобы обособить их от других народов, создать прочную еврейскую общину – и непрерывно внушать каждому еврею в отдельности, что в всякий раз, когда он поступался своею индивидуальностью, он неизбежно погибал, растворяясь в других национальностях. – Такое стремление к обособлению было источником для возникновения многих обрядностей, в понятиях еврейской массы тесно связанных с религией, и других чисто внешних, часто случайных отличительных признаков, как различие в одежде, – признаков, получивших религиозную санкцию, дабы сделать их через то более прочными, и неприкосновенными. Кафтан, пейсы, меховая шапка и еврейский жаргон, очевидно, ничего общего с религией не имеют; а между тем восточные евреи готовы заподозрить в вероотступничестве всякого соплеменника, одевающегося по-европейски и правильно изъясняющегося на каком-нибудь европейском языке.

По их мнению, он порвал узы, связывавшие его с соплеменниками; они же глубоко убеждены, что только эти внешние узы связывают их с обществом и что без них личность не в состоянии сохраниться ни духовно, ни нравственно, ни даже физически.

Такова психология еврея гетто. И вот является эмансипация. Закон уверяет евреев, что они полноправные граждане своей родины. Он производить впечатлите и на тех, которые его провозгласили и в медовых месяцах своего существования служит поводом к сердечным уверениям со стороны христиан в самом искреннем и горячем сочувствии. Евреи в каком-то опьянении спешат сжечь за собой корабли: им не зачем замыкаться в свое гетто, привязываться к старым товарищам; у них новое отечество, новые привязанности. Стремление к самосохранению сменяется стремлением приспособиться к новым условиям существования. Прежде это стремление было направлено к суровому обособлению, теперь, наоборот, к полному сближению и ассимиляции. На место спасительной замкнутости явилась полезная подражательность, и через одно – два поколения, смотря по стране, получились неслыханные по своей благотворности результаты. Еврей мог быть уверенным, что он только немец, француз, итальянец, как всякий другой из его соотечественников и в этом сознании почерпал из общей сокровищницы народного духа чувства солидарности, – это главнейшее, условие для полного развития личности. И вот около 20 лет тому назад, после сладкого сна, длившегося 30–60 лет, в западной Европе из недр народного духа возник антисемитизм, открывший ошеломленному еврею его действительное положение, на которое он дотоле закрывал глаза.

На выборах сословных представителей он по-прежнему подавал свой голос заодно с другими, но под тем или другим предлогом видел себя исключенным из кружков и собраний своих христианских товарищей. Он по-прежнему пользовался правом свободного передвижения, но повсюду наталкивался на надпись, гласившую: «евреям вход воспрещен». Он по прежнему считался полноправным гражданином, но в более благородных правах, выходящих из пределов общего права голосования и составляющих неотъемлемое преимущество людей более одаренных и способных, – в этих правах ему сурово отказано.

Таково современное положение эмансипированного еврея в западной Европе. Своею еврейской индивидуальностью он поступился; народы дают ему понять, что их особенности он не в достаточной мере еще усвоил. Прежнее гетто перестало быть для него отечеством; страна, в которой он родился, также отказывается называть его своим сыном. Своих братьев он сторонится, потому что антисемитизм внушил ему самому отвращение к ним. Христианские соотечественники отталкивают его всякий раз, когда он обнаруживает, стремление сблизиться с ними. Он потерял под ногами почву; не чувствует связи с каким бы то ни было обществом, к которому мог бы себя причислить, как желанный и, полноправный член. Ни поступки его, ни все его существование не могут рассчитывать даже на справедливость со стороны христиан, не говоря уже о благоволении. С еврейством он порвал всякую связь; весь мир его ненавидит и нигде не встречает он теплого сочувствия, как бы его ни искал и ни жаждал.

Таковы нравственные страдания евреев, более ужасные, чем физические, так как они составляют удел высших, более развитых и глубже чувствующих натур. Эмансипированный еврей неустойчив, нерешителен в своих отношениях к окружающим, робок с незнакомыми, и недоверчив к затаенным чувствам даже тех, кого считает друзьями. Все лучшие свои силы тратит он на принижение, подавление, или, по меньшей мере, на тщательное стремление скрыть свое своеобразное существование. Он вечно находится на стороне, как бы в нем не признали еврея, и он никогда не бывает самим собой ни в мыслях, ни в чувствах, даже в интонации голоса, в каждой манере, каждом движении. Душевно он изуродован, наружно неискренен, что делает его смешным и отталкивающим в глазах людей искренних, с развитым эстетическим чутьем как все деланное и неестественное.

Все лучшее евреи западной Европы изнывают под этим нравственным гнетом и ищут спасения или избавления. – У них нет больше виры, исполняющей дух наш терпением и готовностью переносить каждое страдание, как заслуженное возмездие карающего, но любящего Бога. У них нет больше надежды, что когда-нибудь придет Мессия и в день, исполненный чудес, возвеличит их из ничтожества и праха. Некоторые ищут спасения в измене еврейству. Конечно, расовый антисемитизм, отрицающий благотворное влияние на евреев крещения, делает и этот путь к спасению мало привлекательным. К тому же очень плохая рекомендация для ренегатов в большинства случаев неверующих, тот факт, что они вступают в христианскую общину, запятнав свою душу тяжким грехом богохульства и лжи. Во всяком случае, мы сталкиваемся таким образом с новой формой марранства, конечно, менее привлекательной, чем старое. Старое марранство, по крайней мере, втайне, лелеяло идеалистические стремления, вытекавшие из искреннейших душевных побуждений, из терзавших сердце угрызений совести и раскаяния и нередко в достаточной мере искупало свои грехи добровольным мученичеством.

Новые марраны покидают еврейство с ожесточением и злобой, но в глубине, души, быть может, бессознательно, переносят на христиан это чувство озлобления за свой позор, за свои унижения, за все то, что вынудило их к лицемерию и лжи. – Мне делается страшно за будущее развитие этой новой породы марранов, которой чужды всякие нравственные традиции и самоуважение которой отравлено ненавистью к своему и чужому и вечно бодрствующим сознанием неизгладимой лжи. Другие ждут спасения от сионизма, который они понимают не как осуществление каких-то заветов Библии, а как единственный путь к обретению самых основных условий жизненного существования, – я разумею прочный общественный строй, солидарную среду, почву для разумного применения органических сил, все то, что для всякого не еврея обоих полушарий составляет элементарнейшее условие человеческого существования. Есть, наконец, и такие, которые восстают против лжи марранства, которые слишком срослись и сжились с интересами своего отечества, чтобы с легким сердцем примириться с разрывом, составляющим конечный результат сионизма, и бросаются в омут самых крайних политических утопий, в смутной надежде, что по ниспровержении существующего порядка и создании нового строя, ненависть к евреям будет погребена под обломками старого мира.

Таков духовный облик Израиля в исходе 19-го столетия. Короче говоря, евреи в огромном большинства представляют племя опальных нищих.

Превосходя среднего европейца и прилежанием, и настойчивостью – не говоря уже о ленивых азиатах и африканцах – еврей тем не менее влачит жалкое существование пролетария, так как ему не дают свободно развивать свои силы. Бедность действует разлагающим образом на его духовные и физические силы. Одержимый лихорадочной жаждой образования, он, как истый Тантал нашего немифического времени, видит перед собою все источники знания закрытыми. Одаренный непостижимой способностью подыматься из какой угодно бездны отчаяния, куда бы его ни толкнула жестокая судьба, он повсюду наталкивается на непроницаемую броню ненависти и презрения. Член такого общества, которому даже религия вменяет в заслугу, как угодное Богу деяние, совершать трапезу в сообществе трех, а молитву в сообществе десяти человек, – изъять из общества христианских соотечественников и трагическим образом осужден на одиночество. Его обвиняют в каких-то поступательных замыслах, между тем, как он за лишением равенства, стремится только к духовному превосходству. Ему ставят в упрек его солидарность с соплеменниками, между тем, как все его несчастие в том, что, при первом же призыве эмансипации, он с корнем вырывает из сердца всякое чувство солидарности, чтоб дать больше простора чувству любви к христианским соотечественникам. Ошеломленный градом антисемитских нападок, он начинает сомневаться в самом себе и в порыве самоуничижения готовь признать в себе того нравственного урода, каким его выставляют его смертельные враги. Нередко услышите его ворчливое недовольство собою и искренно высказываемое убеждение, что ему следует учиться у врага. Он забывает, что антисемитские обвинения для него ровно никакого значения иметь не могут, что они не представляют собою критику действительно существующих недостатков, а следствие известного психологического закона, по которому дети, дикари и глупцы делают ответственными за свои страдания всякое существо, или явление, почему-либо внушившее им отвращение.

Как некогда в эпидемии черной смерти евреев винили в отравлении колодцев, так в наше время аграрии обвиняют их в понижении цен на хлеб, ремесленники – в уничтожении мелкого производства, и, наконец, консерваторы считают их принципиальными врагами всякого правительства.

Где нет евреев, там причиной тех же зол выставляют другие народные группы, в большинстве случаев, чужеземные элементы, а часто и туземное меньшинство, преимущественно сектантов, раскольников. Этот антропоморфизм недоброжелательства ничего не говорит против обвиняемых, напротив, он только доказывает, что обвинители уже ненавидели их, когда увидали в них козла отпущения всех своих бедствий.

Для полноты картины я должен прибавить еще одну черту. Я говорю о молве, распространенной среди самых образованных и серьезных людей, даже не антисемитов, будто евреи захватили в свои руки и власть, и богатства всего земного шара. Евреи в авторитетной роли вершителей человеческих судеб! Евреи, которые не в силах помочь своим братьям против кровожадных насилий арабской, марокканской и персидской сволочи! Евреи – воплощение мамона! Евреи, у доброй половины которых нет ни крова, ни пристанища, ни даже рубища, чтоб прикрыть свою наготу! Это злая насмешка, прибавляющая яду и в без того переполненную чашу народной скорби!

Бесспорно найдется несколько сотен весьма богатых евреев, чьи шумные миллионы мозолят всем глаза. Но что общего у евреев с этими господами? Большинство из них – я охотно выделяю незначительное меньшинство – принадлежит к самым низкопробным натурам из евреев, волею судеб попавшим на широкое поприще деятельности, где миллионы сами в руки даются, а частенько перепадают и миллиарды; разумеется, неисповедимыми путями, о которых история красноречиво умалчивает.

Еврейство пророков и танаитов, Гиллеля, Филона, Ибн-Габироля, Иегуды-Галеви, бен-Маймона, Спинозы и Гейне ничего общего не имеет с этими денежными тузами, презирающими все то, что для нас дорого и дорожащими тем, что мы презираем. А они то и подают главный повод к ненависти евреев, основанной более на экономических соображениях, чем на религиозных. Для еврейства, которое расплачивается за их грехи, они никогда ничего не делали, если не считать жалких подачек, поддерживающих специфическую еврейскую язву блюдолизничество. Для идеальных целей их кошелек всегда остался закрытым. К тому же многие из них бросают еврейство, и нам остается, только пожелать им счастливого пути и пожалеть, что они все-таки из еврейской крови, хотя и низшего достоинства.

Никто не вправе оставаться равнодушным к участи евреев – христианские народы не менее, чем евреи. Допустить, чтобы народ изнывал под тяжким нравственным и физическим гнетом, – народ, которому даже враги его не отказывают в даровитости – величайший грех! Грех по отношению к нему и к тому нравственному долгу, в исполнении которого еврейское племя должно бы видеть свое истинное призвание.
Микробиология учит нас, что микроорганизмы, безвредные, пока живут на свободе порождают ужаснейшие болезни, когда их лишают кислорода, или, как специально выражаются, когда их превращают в анэробические существа.

Правительствам и народам следовало бы серьезно задуматься, прежде чем сделать из еврея анэробическое существо.